Старый дом смотрел из густой черноты сада бездонными глазницами пустых окон, и Дина засеменила за Никлисом по тропинке, ведущей с улицы во двор, стараясь не думать о темноте. На стене за углом висел пожилой жёлтый фонарь, набитый мотыльками, и в его свете под навесом мерцала фигура стройной медно-рыжей лошади, мирно помахивавшей хвостом. Увидев хозяина, она тихонько заржала и вскинула голову.

Сердце Дины рванулось, и по груди растеклась боль, от которой она едва не заплакала. Спустя мгновение боль отступила, но неприятное тянущее чувство затаилось где-то в мышцах. Дина в ужасе наблюдала как Никлис вынырнул с другой стороны затора и быстро погрёб вниз по течению, к нависшим над миром пароходам. Дина перескочила через уроненные вещи и подбежала к берегу, где Туна застыл в позе человека, потерявшего всякую надежду.

Пели соловьи. Один – поближе, в гуще пышного, пропитанного дождём и головокружительно ароматного куста сирени, а другой – где-то далеко, в светлой майской зелени березы. Ветра не было, и лишь капли продолжали падать с радостно приподнявшихся лопухов на покрытую лужами, сияющую дорогу. Заходящее солнце сквозило через полупрозрачные зеленоватые кроны и заросли, и Дина жмурилась, ловя на лице приятное золотое тепло.

Фехтование проходило на открытой площадке в лесу, тщательно очищенной от природного мусора. Она находилась позади здания с классами, и по пути туда друзья заглянули в постройку, напоминавшую сарай, чтобы взять снаряжение. Орлина в это время удалилась на свой урок биологии, а Дине выдали тренировочный меч, щит и тяжёлый, покрытый патиной шлем. Она восхищённо разглядывала это достояние всё дорогу до площадки, где их уже ждали Рувин и Ферли, греясь на слабом октябрьском солнышке.

Флейта Орлэнди была деревянной, расписанной по всей длине, и на самом её конце висели голубые пёрышки. Он собрал её методично и аккуратно, приладил все три части друг к другу, потом продул, посвистел, и приготовился играть. - Будешь петь? – предложил мальчик, вперив в Никлиса взгляд своих странных, бледных глаз. - Не, сегодня никак, - сказал тот, скрестив руки на груди.